Помнишь?.. Постой-постой! Слово — не то. Пожалуй,
заново: зреешь тот вечер в палатке? «Зреешь» —
в смысле, родной зрачок тем же пространством застишь,
тем же, что застит лес в Хальбе в конце апреля.
Ливень прошёл, грачи вьют по соседству гнёзда.
«Герман, включи фонарь». Вещи лежат на брёвнах.
«Ливень прошёл, друзья». Свежий вечерний воздух
бродит в ноздрях. Вода ползёт по прозрачной плёнке.
Зреешь себя, душа, в новой разрухе, в груде
полуовалов лиц, конусов капюшонов,
в круглых бифштексах на пластиковой посуде.
Туристы пьют пиво и поют под гитару жёнам.
Зреешь, душа, зрачки застланы были, зреешь,
сучья клонились ниц, ливень звенел над лесом,
зреешь из вялых рук «Маузер» упал на землю,
зреешь, кольнуло грудь, с краю, в районе сердца.
Вот подо мной кусты смялись и лезут в ухо,
в ноздри, в раскрытый рот, между зубов, под кожу,
в лимфу, в сосуды, внутрь, в каждую кость, в желудок,
даже в тебя, пока это ещё возможно.
Зреешь родную грудь, зреешь над ней склонился
обершарфюрер, сбив на бок очки и каску,
зреешь — его рука ныряет под влажный китель,
зреешь — его рука по локоть вся в чёрной краске.
Зреешь, чернеет всё — гильзы, ремни, подсумки,
сучья, кусты, грачи, тучи в небесной глади,
чёрен мой рот, ещё силящийся на звуки,
здесь даже ты, душа, в чёрном, как будто, платье.
Господи, никого, кто бы узрел, расслышал,
Господи, ни души, кроме тебя, пропащей.
Господи, «Герман, глянь, как он, живой?» «Не дышит».
Господи, «Бросьте здесь». «Думаешь?» «Не дотащим».
Зрею тебя, душа, ставшую здесь, в сторонке.
Зреешь ли ты меня? Вот он, кричу, бездвижен.
Ливневая вода ползёт по прозрачной плёнке.
Господи, я кричу и ничего не слышу.
Зреешь, слепой зрачок застит собой пространство,
слух бередят кусты звоном набухших сучьев.
Зреешь, рвани снаряд тотчас, и ты, погаснув,
ринешься через звук, через пространство к тучам.
Нет! Это ты кричишь! Ты! Ты стращаешь местность!
Здесь только ты крушишь, крошишь свои скорлупы,
в платьице чёрном взмыв к небу, во мрак. Над лесом
платьица твоего чёрного зреет купол.
Господи, ты летишь, Господи, ты повсюду —
в гильзах, в ремнях, во всём — в брёвнах, в одежде, в плёнке,
Господи, как мне быть? Гос-по-ди! Как я буду?
Господи, я привык, приник к тебе, как к девчонке.
Так, окружи меня станом своим незримым!
Так, обнажи плеча, наводчица-хулиганка!
Так, возлети вовек над невозможным миром!
Точно нам тотчас вновь шлёпать по русским танкам.
О, возлети, душа, птица, к незримой стае!
О, возлети, давай будем считать, ты — почта,
ты — дирижабль, ты — луч, свет его, тень, ты — танец!
О, возлети туда, к одерским тучам, точно
нет ни пространств, ни нас, их сгоряча создавших,
памяти нет, душа, воздуха, ливня, мрака,
здесь только боль твоя, адская боль, что так же
неодолима и за смертью не зреет краха.
Господи всех лесов, всех очертаний здешних,
как ты бедна, душа, девочка, ты нагая.
Я за тебя молюсь, Господи, безутешно.
Я заикаюсь. Как, к-как же я з-заикаюсь.
Г-господи всех в-времён, д-даруй ей свои п-просторы,
Г-господи всех з-знамён, т-только к тебе взываю,
Г-господи всех п-плодов, н-насыть её чрево вдоволь,
Г-господи всех т-трудов, н-низших солдатских званий,
Г-господи всех м-мечей, из рук п-поражённых падших,
Г-господи всех н-ночей, всех п-проходящих ливней,
Г-господи всех п-побед и п-поражений наших,
Г-господи всех с-смертей, Г-господи новых жизней!
Господи, я не зрел Господа, провожая
взглядом твои черты, взвитые танцем в небо.
Застлано всё: зрачки, сучья, грачи. Душа, я
благословил тебя на то, о чём сам не ведал.
Что же, вздымайся, грудь! Храни её, чёрный «Маузер»!
Что же, клонись ничком в сапожки мои, пространство!
Что же, светись, душа, зреешь, твой луч не гаснет,
радуйся, пой, греши, бейся в безумном танце!
Зреешь, осталась, есть, так… небольшая просьба —
каплю ещё побудь возле меня, немого.
Горло моё теперь, право, бездвижно, только б
вымолвить «Г-гос-по-ди», и — на коленки к Богу.
Глупости, всё мертво. Глупости, нет пространства,
певчих людей и птиц, время не вяжет лыка.
Здесь только ты, душа, бьёшься в бесстыжем танце,
здесь только ты одна давишься адским криком.
Глупости, нет её в памяти, прежней жизни,
глупости, наших душ отроду не узреть нам,
глупости, кто кричит, тот ничего не слышит,
глупости, я — солдат, я безответно смертен.
Брёвна, посуда, ночь, ливень застыл на плёнке,
замер походный гимн, туристы лежат в сорочках,
в мокром гнезде замолк, мёрзнет слепой грачонок,
«Герман, закинь фонарь в сумку». «Спокойной ночи».
Я приласкал тебя крошечным человеком,
я упустил тебя, уколотый в грудь снарядом.
Ты же пришла ко мне снова, спустя полвека,
в тысяча девятьсот девяносто пятом.
Seele, так вот он, наш Хальбе в конце апреля,
зреешь его тона, те же, что в прежней Leben,
ибо запомнить Tod нам не дано. На землях
Бранденбурга весна, снова die Seele fliegt. Ей
Raum заменит лес, Zeit раскурочит небо,
песни затмят Gebüsch звоном набухших веток.
Wem gehört dieser Sieg? Дело вообще не в этом.
В палатке погас фонарь. Regenguss hat geendet.

0.00

Другие публикации автора

Комментариев нет

Ответить