Часть первая

1.

Ноябрь — единственный приятный и тревожный месяц, единственная пора по-настоящему пустых парков и старых призрачных деревьев, когда всё вокруг пустынно, покинуто и жутковато, и ты невольно начинаешь до безумия наслаждаться этим, снова и снова срываясь с места в поисках заброшенных, пронизанных ветрами тёмных аллей. Единственное время в году, когда от затянутого тучами неба захватывает дух, а в редкие моменты появления звёзд можно провалиться и утонуть, как в глубоком море.  Ноябрь выдался холодным, но, как ни странно, совсем не дождливым. Если дождь и начинал накрапывать мелкими каплями с низкого, серо-жёлтого неба, то практически сразу же, ещё не долетая до асфальта, испарялся в парах бензина, комьях сухой пыли и грязи, едва смачивал серые от пыли и оседающего на землю фабричного дыма ботинки рабочих, исчезал в громадных трубах и котлованах. Ветер гонял по воздуху рваные куски смога, заменявшего здесь облака, изредка открывал взору мутное, повисшее в далёкой высоте солнце, расплывавшееся в клубах чёрного, жёлтого, серого дыма. Цвет зависел от функциональной принадлежности фабрики. Практически все люди, запрудившие дороги, были рабочими, служащими, мелкими чиновниками, жившими здесь, не в состоянии позволить себе снять квартиру поближе к Сити. Здесь же, через два квартала, проходила железная дорога, и проносившиеся каждые полчаса поезда заставляли окрестные двухэтажки стонать и вздрагивать всем своим бетонным телом, словно повторялись бомбардировки почти двадцатилетней давности. Снег ещё не лёг, в принципе, ему и не дали бы это сделать, слишком жарким был воздух, и слишком холодным ветер, прилетавший с Темзы и нескольких безымянных её притоков, закованных в трубы и уведённых почти под землю или текущих под тяжеленными каменными мостами с типовой отделкой чёрных стальных перил под старину викторианской эпохи. Низкие мощные мосты почти полностью скрывали под собой и без того утопавшие в голых сейчас кустах мутные полоски лоснящейся от грязи, бензина, масла и нефти воды. Тем не менее, скандалы и драки разгорались даже за такую воду, из соседнего Чизика Темза частенько приносила вспухшие и обезображенные трупы, проходившие в протоколах как следы бытовых разборок, и потом без лишнего шума закапывавшиеся где-нибудь на необъятных городских свалках.

Темза текла совсем рядом, также одетая в гранитный, замшелый снизу, мост, стоявший тут уже без малого сотню лет и имитировавший объект воздыханий туристов, Тауэр. Навигация заканчивается 15 ноября, сегодня было ещё 13, и под мостом ползли гружёные углём баржи, изредка мелькали прогулочные яхты и катера, пользуясь уже наступившим вечером, сверкал огнями ресторан на берегу, куда доступ был открыт только состоятельным жителям. Торопясь получить несобранные в сезон деньги, капитаны пароходов вели судёнышки сквозь стремительно опускавшийся на Хаммерсмит смог, плотный, густой, серо-чёрный смог, заменявший здесь и сумерки, и ночь. Можно было подумать, что живёшь на юге, настолько быстро здесь падала тьма, оставляя редкие блики мутного бледно-голубого и красного света в виде торчавших в наиболее оживлённых местах газовых фонарей, вокруг которых ветер хлопал оставшимися ещё на ветках бурыми листьями, заставляя их плясать последний хоровод, перед тем как безжалостно смахнуть в пыль. Смог нависал над маслянистой чёрной водой, текущей так медленно, что казалось, что это не река, а желе, что косвенно подтверждали торчащие из воды банки, бутылки, пакеты, размокшие картонки, коробки, сигареты и прочий мусор, в точно таком же составе валяющийся и на улицах района. На Кинг-стрит, считавшейся главной артерией Хаммерсмита, мусора было меньше, там работали нанятые властями дворники, там даже стояли подстриженные деревья, курсировали красные двухэтажные автобусы и работали рестораны. На Уайт и Друри-лейн не было уже ничего подобного, кроме толпы людей, возвращавшихся с работы в типовые одноэтажные дома, тесными рядами выстроившиеся позади высоток Кинг-стрит, рядом с цехами сталеплавильни и стоявшего чуть дальше машинного завода. Немного южнее, уже на выезде из громадного города грохотал аэропорт, и самолёты день и ночь пролетали сквозь рукотворный туман, стремясь подняться повыше, чтобы не заблудиться, и оглашая гудящий район громом турбин, пролетая в смоге как оранжевые кометы. Аэропорт работал круглосуточно, также как и стоящий в восьми милях к северо-западу вокзал, с которого поезда шли во все концы страны. Грохот четырёх заводов, визг клаксонов, вой потерявшихся бродячих собак, которых отстреливали сотнями, а они плодились в ответ тысячами, гудки роскошных автобусов и дребезжание более дешёвых и оттого в час-пик забитых под завязку трамваев, не подозревавших, что они исчезнут через три месяца из города, плюс голоса сотен тысяч сгрудившихся на клочке земли людей — вот что представлял собой Хаммерсмит за обложкой театров, баров и модных отелей для приезжих.

На остановке трамвай уже протяжно гудел, возвещая об отходе, и пневматические двери с шумом закрывались, когда почти под колеса выскочили несколько парней, размахивая руками, пытаясь остановить вагон. Трамвай упрямо ехал на них, им пришлось отступить на платформу, ловя на себе недовольные взгляды остававшихся там людей. Один из парней, нагруженный бумажными пакетами так, что едва их удерживал, что-то крикнул собратьям по несчастью, перекрикивая толпу, и помчался прямо по трамвайным путям и по дороге наперерез, не обращая внимания на снующие кругом машины и красный свет светофора. Добежав до противоположной стороны дороги, он затесался в толпу, пытаясь и там проскочить побыстрее, напрочь забыв о товарищах, не последовавших его примеру и оставшихся дожидаться очередного трамвая. Он решил дойти оставшиеся остановки пешком, лавируя среди прохожих. Рабочие, вразвалку шедшие ему навстречу, раскачивались и глухо бормотали что-то себе под нос, грязные, покрытые белой меловой пылью, только что вышедшие с соседней стройки, где рыли котлован под оперный театр. Они не были пьяны, они настолько устали, что мало что видели перед собой, едва не налетая на столбы. В серо-сине-чёрной, в зависимости от формы, толпе изредка попадались усталые женские лица, и ещё реже девушки, бежавшие со школы. Школа была относительно недалеко, в пяти остановках, рядом с почтой. Парню пришлось некоторое время назад её бросить и перейти в другую, где платили стипендию в разы большую, и до которой нужно было бежать почти полчаса, опаздывая на трамвай. По дороге он зашёл в магазин, где набрал продуктов на ужин всей семье, которая собиралась дома часов в восемь, то есть через час. На город внимания он не обращал, мчась вперёд, и почти этого не замечая, устремив взгляд в одну точку. Впрочем, иногда он позволял себе остановиться и, перегнувшись через перила моста, смотреть некоторое время на тёмную воду Темзы, содрогаясь вместе с мостом от проезжающих в двух метрах тяжёлых громадных фур с сукном и кирпичами с кирпичного завода. Нужно было успеть домой до прихода матери, брата и сестры, и выбить себе угол на вечер, где можно будет хоть на пару минут остаться в одиночестве.

Он всё ускорял шаг, недовольно глядя на недавно купленные часы, ставшие главным предметом его гордости. Ещё бы, удобные часы на чёрном кожаном ремешке ещё ни разу не отстали и знали время отхода трамваев лучше своего владельца, который сегодня ухитрился трамвай пропустить, застряв в магазине с друзьями. Низкие приземистые типовые дома выросли перед ним, едва он завернул за угол Уайт-стрит, сразу едва не провалившись в вырытую сегодня днём траншею, опять меняли трубы, отводя их подальше отсюда, промелькнуло у него в голове. Дома были одинаковые, самое большое окно было в крыше, открывалось обычно утром, пока не набрал силы смог и не проник в каждый угол и каждую трещину. Уайт-стрит шла, тесно прилепившись боком к сталеплавильне, здесь правили смог, жара и копоть, так что дома стояли с одной стороны чёрные, и белесые, естественного цвета, со стороны улицы. В одном такой помещении, разделённом стенами, жили по четыре семьи, им ещё повезло, семьи было только три. За стенкой уже слышались крики пьяного сталевара и шести его детей, изредка перекрываемые визгом жены, с которой было страшно даже заговорить, так как скандалом она отвечала на любое слово. За другой стенкой затеяли стирку, запах мыла ощущался даже здесь, пока парень распаковывал свои пакеты и разжигал газ, забросив под скамью для обуви свою видавшую виды и набитую до отказа школьную сумку. Он был ещё почти мальчишкой, ему исполнилось шестнадцать лет, но в семье он, после того как брат уехал поступать, остался за старшего, донашивая братову школьную форму и отхватив себе его же сумку. Жаря только что нарезанную картошку и открыто облизываясь, он с привычным удивлением смотрел на стоявшие на окне за плитой фикусы. Окна маленькие, но цветов в доме было полно, преимущественно фикусы и кактусы. Как они умудрялись выживать здесь, где даже собаки подыхали через год, для него оставалось загадкой. Впрочем, более нежные цветы, которые пыталась разводить мать, обычно следовали за собаками недели через две. Мать обожала цветы, постоянно их покупала, но следить за ними не успевала, пропадая на работе, так что поливал их он или сестра. Иногда, сговорившись, они просто заливали доставший всех цветочный горшок, потом мать их раскусила и заставила пересаживать и выхаживать своё колючее сокровище, толстый кактус. Кактус выжил и теперь гордо красовался на подоконнике перед плитой, рядом с фикусом, глядя на выплывший из-за облаков смога огненно-красный закат. Парень даже зажмурился, представив, как сейчас красиво возле реки, жаль, что ему жутко некогда туда сходить. Картошка была готова, дом привычно выскоблен, и, судя по часам, у него оставалось ещё пять минут, за которые он успел выгрести свои книги на общий стол, застолбив его для себя на вечер, и аккуратно повесить в шкаф форму, облачившись в обычный свой чёрный свитер и джинсы.

Маргарет Роуз, высокая, сухопарая женщина, лет сорока с лишним, долго стояла у двери, вымещая усталость на постоянно падающем с вешалки своём плаще. На почте она была самой возрастной сотрудницей, а в начальниках ходила девушка вдвое младше, и Маргарет казалось, что на работе её терпеть не могут из-за чего там случались постоянные скандалы. Плащ упал в третий раз, под собственной тяжестью. В квартиру вошла вернувшаяся из школы Шейла, громко жалуясь на двойку за контрольный тест.

— Я не знаю, почему так вышло, я же готовилась, — мрачно проговорила девочка, прислонившись лбом к дверному косяку, тесня мать в узкой прихожей. — Чёрт, теперь стипендию мне выплатят обычную, а не повышенную.

— Шейла, пойдёшь на пересдачу, — отозвалась Маргарет, вешая наконец неугомонный плащ и проходя на кухню. — Алан, прибей вешалку, пожалуйста, она скоро совсем отвалится.

— Да, хорошо, только позже, когда приготовлюсь на завтра, — отозвался Алан, торопливо доедая свою порцию ужина. — Шейла, сегодня твоя очередь уборки, стол занят, ко мне до утра не лезть!

— Ладно, ладно, — протянула Шейла, —потом я стол займу, послезавтра пересдача математики, а ты ещё вчера обещал мне помочь.

— Я и помогу, минут через сорок, – усмехнулся её брат, что-то подчёркивая в книге.

После ужина мать ушла к себе на тахту, где с головой погрузилась в давным-давно взятый в публичной библиотеке роман, изредка прислушиваясь к монотонному шипению Шейлы, пытавшейся вникнуть в математику, которую брат полчаса не мог ей объяснить.

Минут через десять с тренировки по теннису вернулся Майкл, тоже обучавшийся ещё в средней школе, там где и Шейла.

— Майк, растолкуй ей логарифмы, мне ещё сорок страниц учить, — крикнул через плечо Алан, расшифровывая каракули сестры. — Шейла, уравнение по этой формуле не решить, так ты потеряешь отрицательные корни.

— Чёрт, я точно всё завалю, — Шейла уткнулась лбом в стол, украдкой поглядывая на мать, — и она опять будет по трое суток горбатиться.

— Что, мелочь, опять двойку схватила? — ехидно отозвался вошедший Майкл. — Опять сопли распускаешь? Брось ты её, она всё равно ничего не поймёт, потом ещё будет визжать, что ты её подставил.

— Ты дурак! — крикнула Шейла, пытаясь ударить нависшего над ней Майкла, тот только отмахнулся.

— Короче, дай ей формулы, их там только подставить надо, — оборвал начавшуюся перепалку Алан, выискивая в шкафу молоток. — Пойду прибивать вешалку, чтобы не слышать крик взрывающегося мозга Шейлы!

— Он за это заплатит, — прошептала Шейла, пытаясь вникнуть в логарифм под аккомпанемент молотка. Майкл, вдоволь поиздевавшись над Шейлой, ушел в их с Аланом комнату, вторую в доме, где принялся заклеивать опостылевшие жёлтые обои плакатами с боксёрских боёв, в противовес плакатам брата с афишами кинофильмов.

В ответ на молоток в десять вечера, за стенкой забарабанили по трубам, с другого конца раздался вопль с проклятиями. Алан усмехнулся, для верности ударив по гвоздю ещё сильнее, потом прикрепив уже вешалку, и наконец умчался к себе, где взобрался на стол у окна, вытянув в сторону Майкла длинные ноги и уткнувшись в толстый том.

0.00

Комментариев нет

Ответить