Мальчик хотел, чтобы его заметили.

Свет люминесцентных ламп до одури чист, слепящим шатром простирается над снующими в нескончаемой спешке людьми в белых халатах. Человеческий муравейник. Здесь вселенское равнодушие переплеталось с кричащей претензией на альтруизм, правда, эта гремучая смесь несколько терялась на фоне бледно-жёлтых обоев. Мальчик ненавидел эти жёлтые обои именно потому, что они были бледные. Собственно, как и всё в этом месте. Иногда он с любопытством всматривался в строгие лица докторов, хотя их черты давно растворились в складках скучных одинаковых халатов, превратились в единую маску профессионализма. Врачи почти всегда ходили нахмурившись, уткнувшись носом в какие-то чрезвычайно важные бумажки. Улыбались они лишь в тех случаях, когда осторожно беседовали с ранимыми и серыми от болезни пациентами. Но Мальчика эти радостные гримасы скорее отталкивали, поскольку разбухшие от тяжести своих познаний доктора всегда смотрели «сквозь» тех, кто выходил за рамки общепринятого понятия «нормальности». Медсестры тоже походили одна на другую. Обыкновенно они Мальчика или жалели, или опасались, но в обоих случаях неизменно становились блёклыми и неинтересными. Не спасала даже форма в голубой цветочек. А как же действовали на нервы их куриные причитания! Звонкие голоса смолкали лишь с приходом ночи, однако тогда наступала очередь таинственных криков и стонов, ледяной волной разливающихся по тёмным коридорам. Признаться, тишина нравилась Мальчику куда больше. Тишина не заглушала цвета. Может, из-за шума всё вокруг такое бесцветное?

По пятницам всегда приходили родители. От них пахло сыростью и чудесами внешнего мира, о которых Мальчик уже практически позабыл. В его памяти временами всплывали размытые картинки из той, прошлой жизни. Но и им не хватало яркости. Вот его комната с большим жирафом на стене, вот его красный лакированный паровоз. Любимая игрушка, но и она осталась где-то за бортом нового мира. Мама часто плакала, потому что Мальчик практически не говорил, хотя стоило ему открыть рот, как она тут же заливалась еще больше. Полная бессмыслица. Смущённый хитросплетениями эмоций взрослых, Мальчик пихал в дрожащие материнские руки свои рисунки из смятого и потрёпанного альбома в надежде хоть как-то порадовать безутешную родительницу. Рисовать приходилось мелками — карандаши и фломастеры ему не давали. Мягкие пастельные тона Мальчика раздражали, картинки выходили размазанные и нечёткие, поскольку никак не удавалось выжать из несчастных мелков хоть капельку насыщенности цвета.

Особую гордость для Мальчика в этой небольшой картинной галерее представляли изображения Хмура. Чёрные линии надрывались зигзагами, выводя на белоснежном листе угловатую и непропорциональную фигуру Хмура. У него были длинные когтистые лапы с разбухшими суставами, жилистые плечи, заросшие жёсткой черной щетиной и выпирающие маклоки. Мальчик всегда считал, что Хмур несколько худощав, оттого совсем не понятно было, как его огромная голова умещалась на тоненькой шее. Волчья морда с пустыми глазницами выглядела не слишком симпатично, но Мальчик об этом помалкивал, ему не хотелось, чтобы Хмур вдруг обиделся. Бедолаге и так приходилось непросто. Нижняя челюсть, кажется, была слишком тяжёлой, поскольку пасть Хмур держал постоянно открытой, щерясь на мир неровными рядами огромных клыков. Между жёлтыми зубищами то и дело мелькал раздвоенный змеиный язык. Он был длинный, поэтому периодически вываливался наружу. Должно быть, жуть как неудобно. Родители Хмура не любили, рисунки с ним их отчего-то пугали. Мама, бледнея, спрашивала, почему Мальчик выдумал такого странного зверя. Снова сплошные глупости. Зачем выдумывать кого-то, кто и так здесь? В такие моменты Мальчик всегда смотрел за спины взрослых, в угол комнаты, где сидел Хмур. Он тяжело дышал, а утробный рык, шелестящий где-то в глубинах разросшейся грудной клетки, разносился по всей комнате. Как Хмура можно не заметить? Видимо, правильно говорят, что взрослые часто не видят ничего дальше своего носа. Вот и Хмура не видят. А он здесь.

Отец, никогда не отличавшийся особой сдержанностью, иногда мял особенно удачные (как считал Мальчик) рисунки. Тогда Хмур, крадучись, выходил из своего угла. Рыча и клацая массивными челюстями, он прижимался к краю кровати Мальчика и по-кошачьи выгибал спину, глядя на родителей недобрым взглядом. Впрочем, он их никогда не кусал. Хмур всё-таки был воспитанным. Так считал Мальчик. Несправедливость заключалась лишь в том, что они оба чувствовали себя совершенно ненужными в этой вселенной серьёзных разговоров. Вокруг постоянно была какая-то суета, но она казалась бессмысленной и наигранной. Далёкой. Все постоянно твердили что-то о помощи и о надежде на выздоровление, но Мальчика все эти слова лишь сбивали с толку. Временами приходилось кричать, но надрывающиеся голосовые связки не могли продраться сквозь пелену отстранённости. Тонули в серости взаимного непонимания. От бессилия хотелось содрать с себя кожу, кровь в венах кипела и омерзительный зуд кружил голову целым букетом болевых ощущений, унять который мог лишь обжигающий холод кожаных ремней на кровати. Хмур эти ремни не любил, да и Мальчику они не слишком-то нравились. Но только так можно было припугнуть глупых медсестер, только так Хмур мог полной грудью вдохнуть запах их липкого страха.

Тот день практически ничем не отличался от предыдущих. Люди, снующие по коридорам. Множество безликих голосов, сливающихся в одну шумовую помеху. Мальчик сегодня необыкновенно спокоен, поэтому никому нет до него дела. Он спокоен вот уже добрые две недели, и постепенно сознание взрослых поглотила мягкая мишура волшебного слова «ремиссия». Изменился лишь Хмур. Зверь развалился на узкой кровати, положив массивную голову на хрупкую детскую грудь. Он облизывал маленькие ладошки, тыкался влажным носом в детские плечи, а пустые глазницы смотрели играючи и даже блаженно, если такое, конечно, в принципе возможно. Не оставалось никаких сомнений, что у Хмура был план. Именно сегодня Хмур точно знал, что им нужно сделать.

Мальчик бредёт по коридору, спешка других обходит его стороной. Если идти неторопливо и осторожно, то ты непременно сольёшься с белой стеной, и никто не пристанет к тебе с глупыми расспросами. Мальчик это знал. Боже, как же хорошо он знал каждое движение здешних обитателей. У стойки медсестёр — обрывки хаоса. Звонки, разговоры, бумажки и нескончаемый топот. Хмур осторожно тянет за локоть. Нужно дотянуться до красок, до цвета, до подобия жизни. Хмур давно облюбовал тёмно-зеленый канцелярский нож, которым обыкновенно вскрывают конверты. Нож был красивый, а ещё — ярче, чем всё вокруг. Мальчик согласен: нож действительно невероятно хорош, напоминает листву деревьев, что когда-то росли в их саду. Дома. Но это было давно. Хмур, не тяни больше, у тебя острые зубы. Мальчик и так всё понимает. Дрожащие пальчики на пластмассовой рукоятке.

Вы знали, что счастье должно быть красного цвета? Оно непременно алое, тёплое, струящееся по запястьям. Красный светится яркостью, затмевает собой неприятную белизну помещения. Красный наполняет все вокруг жизнью. Лица врачей и медсестёр полыхают: щёки лихорадит румянец, глаза блестят, тронутые легкой рукой первобытного ощущения массовой паники. Мальчик вымученно улыбнулся. Его видели. Наконец-то смотрели не сквозь, а прямо в глубину лужей расползающейся теплоты красного цвета. Больше не было серого цвета, больше он не был никому не интересен.

Мальчик хотел, чтобы его заметили.

5.00

Другие публикации автора

0 291

0 256

Комментариев нет

Ответить