Допустим, мне посчастливилось родиться в Италии.

Я громко тараторю, рычу, выворачиваю и мелко нарубаю святую итальянскую речь. Размахиваю голыми руками, гоня по телу жаркую южную кровь. Нарочно покачиваю широкими бёдрами при ходьбе — да, людям нравится, я знаю.
Я люблю апельсины. Люблю эти чёртовы рыжие солнца, я впиваюсь крепкими ногтями в кожуру, брызгаюсь сладким соком, облизываю липкие пальцы. Ты качаешь головой, ты ворчишь: «Дикарка!». А я смеюсь, показывая крупные зубы — и на моём загорелом лице они кажутся особенно белыми, это ты так сказал.
Да, солнца. Нет, ты когда-нибудь рассматривал солнце? Ты посмотри на его гладкую жёлтую кожуру. Посмотри, как туго обтягивает она сладкую волокнистую мякоть — у тебя скулы сведёт от такой сладости. Представь только: громкий треск — и сок тёплыми волнами стекает по синей жести на горячую зелёную землю. Италия подставляет руки — я пью свет из её больших смуглых ладоней.
Каждое божье утро я пытаюсь продрать волосы, вьющиеся мелким бесом. Расчёска застревает в них, мне зло, я опаздываю, во всём доме слышится крепкая матерщина. Ты говоришь мне не ругаться. Но, caro*, если ты сейчас же не заткнёшься — я сожгу эти Помпеи к чёртовой матери раньше, чем проснётся Везувий.
Умница.
Я бегу и хочу всего на свете. Я хочу не опоздать, я хочу вина, я хочу умереть в старости в окружении как минимум десятерых внуков и собаки. Большой лохматой собаки.
Но больше всего я хочу сейчас попробовать недозрелое солнце на вкус.
Сорвёшь мне с неба апельсин, caro?
А ещё, например, я могу подошвами чувствовать, как дрожит и вибрирует земля от расхлябанных кроссовок и чёрных берцев. От сильных, выносливых, молодых ног, которым дурная голова — покоя, как причитает какая-то бабка за оградой. Она часто упоминает Бога, чёрта и СССР. В какой-то момент я перестаю её слушать, а затем просто не слышу. Женька снова разевает свою молодую пасть и что-то гаркает в мегафон; офицеры начинают перехватывать дубинки. Кто-то кричит с трибуны, но вокруг всё глушит собой металлический железный вопль десятков, сотен, тысяч — не разбираю — людей, охваченных одной идеей, соединённых одной метой, поставленной при рождении, одной алой кровью, переливающейся через звук, через тающий воздух, через накаляющийся асфальт.
Громче всех я слышу неприятный и высокий голос, будто лист железа уронили на кафель.
Оказывается, свой.
В глазах Женьки огонь сменяется пустотой, предшествующей любой атаке. Ребята кричат, размахивают знамёнами, и тут я теряю из вида взъерошенную женькину голову. Сзади на меня кто-то наваливается, лозунги превращаются в вой, откуда-то появляются люди в камуфляже. Кого-то перебрасывает через ограду. Кто-то цепляется в моё плечо. Я отталкиваю, бегу, варюсь заживо в кусачей людской яри.
И чувствую себя на миг — наедине с городом. Не я наедине, а — мы.
Кровь. Ветер солёный. Размах, удар, визг…
… а можно и по-другому.
Можно сидеть в своей мастерской и грунтовать холст.
Пахнет глиной, растворителем и масляной краской. Я иду на бой, заведомо зная, что проиграю. Я — Наполеон, но Наполеон на острове Святой Елены.
Моё имя известно, массово известно — оно ходит по губам телеведущих, по чёрным заголовкам, по одобрительным кивкам критиков. Меня любят. Мне платят. Я признан гением при жизни, дочь ласково бодает меня головой и говорит: «Я горжусь». Мне отрадно, лапа моя, мне радостно.
Но что она может понимать?
Что они все могут понимать?
Неужели они не видят, насколько это бездарно? Я задерживаю дыхание и ныряю как можно глубже, насколько хватает легких. Я вытаскиваю из глубины тяжелые и невероятно важные смыслы — сколько перетаскал их за свою жизнь, просто чудом не утоп. А затем смешивал их с красками, вбивал в тени, вливал в свет, и когда работа была закончена, я понимал: как же мало туда вложено. Нужно было нырять глубже.
Я мог лучше, но выходило не то. Мой идеал скользит от меня, а я никак не могу до него достать.
Кто об этом знает, говорит: «Дружище, это нормально, это один из аспектов личного прогресса», но в гробу я видел всю нормальность и все аспекты: я бездарен.
И мне кажется, этим я обманываю людей. Скоро они поймут, как это примитивно и пошло и растопчут моё имя, размажут по полотну истории и все мои работы будут видеть там же, где находятся нормальность, аспекты, и скорее всего, к тому моменту — я, но тут как повезёт.
Или это они меня обманули. И говорят всё из жалости.
Я раздарил каждой работе по душе и по сердцу, ничего не оставив себе. Но либо мои душа и сердце жалки и поганы, либо я всё-таки ничего и не вложил.
Открываю окно, высовываюсь из него. Свет бьёт в глаза, сладко пахнет черёмухой и теплом.
Внутри всё так же серо.
Всё чаще задумываюсь: пуля или верёвка?
Но дочь ласково бодает меня головой и говорит: «Я горжусь». Лапа моя.
И возвращаюсь в свою мастерскую.

***

— Я хочу посмотреть мир от лица каждого человека, — говорю я моей уральской Подарёнке. Подарёнка смотрит куда-то и отвечает:
— Мне кажется, в этом и заключается роль писателя.
Я киваю.
«Ещё актёра», — думаю, но не говорю ей этого, даже не развиваю мысль — а зачем? Замечаю что-то вслух. Подарёнка свешивается с моста, придерживает рукой юбку и смотрит на огромную очередь к Храму Христа Спасителя. Перебрасывает хвост с одного плеча на другое. Жарко. Купола горят на солнце — и большие кольца в ушах Подарёнки так же горят, только тоньше.
Подарёнка смотрит в лицо мира, а мир — в Подарёнкино. Светлые, красивые, умные.
Я захожу за спину.
И вижу сзади тысячи сросшихся носов, вижу миллиарды мягких, как у собак, жилистых ушей, вижу уродливые слипшиеся губы и бессчётное количество блестящих слезящихся глаз. Из-за частого их моргания ресницы кажутся дергающимися паучьими лапками. Меня передёргивает от многоликости мира. Спекшаяся кровь, соль от слёз, пчелиный гул голосов на большом живом куске мяса, обтянутого пятнистой кожей.
Она меня и сшибает, эта многоликость. Я три минуты сдерживаю рвотный позыв, а потом понимаю:

восхитительно.

Как же я хочу хоть на секунду стать одним из этих лиц. Выловить из общего частное. Как я хочу взглянуть на мир каждой парой прекрасных глаз. Как нити, вытягивать из общего гула по голосу, греться от мороза по коже и улавливать звук тем слухом — музыкальным или не очень, — который мне выпадет.
Я хочу посмотреть мир от лица каждого человека. Каждого. Хотя бы на секунду.
— У меня крепкое сердце, — говорю. — Я всё выдержу. И всех.
Мир изгибается в умиляющейся улыбке миллиардами человечьих губ.

*caro (итал.) — дорогой, милый

5.00

Другие публикации автора

0 146

0 143

Комментариев нет

Ответить