***

Она вошла молча. Тонкими пальцами придержала тяжелую дверь купе. Огляделась вокруг то ли настороженно, то ли немного надменно. Увидев меня, замерла и принялась взглядом пересчитывать мои ребра. Ни малейшего намека на смущение. С её появлением в тесном купе вдруг стало чудовищно душно, хотелось, чтобы незнакомка сию минуту исчезла, но даже тогда в воздухе остался бы невесомый шлейф духов с намеком на резкие цветочные нотки. Своим видом она не выказывала доброжелательности. Надо сказать, она не выказывала доброжелательности в принципе. Скорее, с трудом прятала вызывающую усмешку в уголках красиво очерченных губ да в тени широкополой шляпы укрывала пляшущих в черных глазах бесят. Увы, мне был знаком этот тип женщин. Её внешняя агрессивность отталкивала, как отталкивает всякое проявление непокорности со стороны по природе кроткого существа. Вместе с тем желание разведать границы женской строптивости походило на навязчивое, пускай последствия любой дерзости могли носить опасный для здоровья исход. Гремучая смесь искушения, вызова и азарта перекликалась с тревожно подвывающим инстинктом самосохранения. Очевидно, она ненормальная. При удобном случае церемониться не будет. Сожрёт.

Увесистую чёрную сумку она ловко уложила на свободную кровать, туда же отправила уже известную широкополую шляпу и машинально заправила за уши выбившиеся из наспех собранного на затылке пучка пряди тёмных волос. На ней была ситцевая белая блуза, оголявшая острые смуглые плечи, и чёрные брюки свободного кроя, какие женщины в здешних местах ни за что бы не надели. Мне было стыдно за то, что я позволял себе заниматься таким неприкрытым разглядыванием, но любопытство пересиливало любые приличия. Впрочем, я надеялся, что моего взволнованного сердцебиения не было слышно за шумом набирающего скорость поезда.

Она, сохраняя холодную невозмутимость, села поближе к окну, цепляя взглядом плывущую за окном, солнцем выжженную степь. В её пальцах мелькнула сигарета. Я уже хотел возмутиться бестактностью незнакомки и полным отсутствием манер, но она, не меняя своего отрешенного выражения, принялась просто жевать папиросу в губах. Осознав необоснованность своей несостоявшейся претензии, несколько сконфузился и потерял малейшую охоту завязывать какой бы то ни было разговор. В унисон моему молчаливому возмущению зазвучало неразборчивое бормотание спящего на верхней полке мужчины средних лет. Мы ехали вместе уже целый день, и я успел узнать, что он хирург – востребованный, занятой, вечно недосыпающий и не запойный. Запойные хирурги вообще хорошими не бывают. Хотя сейчас это не имело никакого значения, ибо даже если бы он был исключительным специалистом с рядом немыслимых способностей, то едва ли это могло идти хоть в какое-то сравнение с женской загадочностью.

Признаться, не могу сказать точно, как долго длилось столь громкое молчание. Однако в какой-то момент оно стало невыносимым. Я не понимал, как можно одним своим присутствием делать обстановку столь напряжённой. Немыслимо.

— Не боитесь в наше неспокойное время путешествовать без попутчика? – она повернулась ко мне моментально, будто все это время только и делала, что ждала столь невинного вопроса. В её серьгах яростно сверкнули рубины.

— Разве похоже, что я нуждаюсь в попутчике? – скептический тон злит, ровно как и иронично вскинутая бровь. Она даже не потрудилась достать изо рта сигарету. Впрочем, отразившееся на моем лице недовольство, должно быть, несколько её смягчило, и папиросу она убрала. – Отчего женщина, если она едет налегке, в дороге непременно должна чего-то остерегаться? Если Вы полагаете, что безопасность заключается в бессчётном количестве чемоданов, в цепляющихся за юбку детях и в вечно недовольном муже (возможно, с не менее недовольной собачкой), то мне жаль Вас расстраивать.

Её воинственность подстёгивала, но я старался не поддаваться провокациям. Подобные рассуждения указывали на ограниченность мысли и, вероятно, проблемы с душевным равновесием, и этим я с готовностью себя успокаивал.

— Отчего же впадать в такие крайности? – мне нравилось, что голос мой звучал спокойно. Я каждую секунду заботился о том, чтобы не потревожить спящего наверху соседа. – Мне лишь хотелось сказать, что нынче в поездах случается всякое, и что следует быть осторожней.

— Ваше участие приятно, Сеньор…?

— Сеньор Морено. Я адвокат и…

— И совершенно неуместно. – Её улыбка становится шире. Она закидывает ногу на ногу, и я успеваю заметить, какие у неё обольстительно тонкие щиколотки. – Я всего лишь Ваша Попутчица, к тому же, сойду на ближайшей станции. Так к чему это любезное любопытство? – она подаётся вперёд, складывая руки на маленький деревянный столик, что на данный момент играл роль своего рода барьера. Достаёт из волос две тонкие спицы, и они волнами падают на ее плечи. Кончики пальцев как бы случайно очерчивают линию скул и чуть касаются нижней губы в этаком невинно задумчивом жесте. Казалось бы, что здесь такого? Она чуть наклоняет голову и глядит так внимательно. Словно за глазами пытается душу различить.

— Вы женаты, Сеньор Морено? – вкрадчиво и негромко, как если бы ответ подразумевал самую вопиющую непристойность.

— Женат… – отвечаю так же чуть слышно, возможно, в надежде, что это станет нашей маленькой тайной.

Она удовлетворенно кивает, а воздух между нами вдруг начинает как-то по-особенному искриться. Создавалось впечатление, что сейчас непременно должно произойти нечто особенное. Особенное случилось.

— Чай или кофе желаете? – худощавому кондуктору с трудом удавалось удерживать откатывающуюся дверь, балансируя при этом с двумя чайниками в руках. Она откинулась назад, подобрала под себя ноги и улыбнулась вошедшему мужчине, причём не было в этом и капли яда. Сочетание в этой незнакомке презрения ко всему живому и сердечной мягкости, свойственной натурам исключительно чувственным, определённо не поддавалось научному объяснению.

— Кофе, будьте добры….- произнесла тепло, даже учтиво, – просто чёрный. Хотя нет… Капля сливок будет не лишней.

— Для меня тоже, спасибо. – Я одёрнул полы пиджака, с трудом скрывая свою досаду на то, что магия момента разлетелась в дребезги из-за чаепития.

Две кружки исходили испариной на столике. Я достал из внутреннего кармана пиджака небольшую фляжку в кожаном футляре и разбавил кофе парой капелек кубинского рома. Предложил своей Попутчице, но она отрицательно покачала головой, мол, дамам в обществе незнакомого мужчины пить не пристало. Действительно, добавлять ром в кофе – моветон для женщины вроде неё. Она пьёт его исключительно в чистом виде.

— А Вы? Замужем?

Горечь кофе оседает на нёбе, отдавая пряностями откуда-то из глубинки Гаваны. Хирург переворачивается на другой бок, очевидно, утомлённый нашими разговорами. Как ни странно, она не глядит на меня. Сверлит взглядом дно своей чашки. В её глазах тенью скользнула болезненная тоска, живущая во взгляде любой женщины, которой довелось хоть единожды по-настоящему полюбить. Жалкое мгновение, исчезнувшее со взмахом черных ресниц, тем не менее, отразилось множеством воспоминаний этой, казалось бы, хрупкой души. Но ничего хрупкого в ней не осталось. У неё дрогнули пальцы. На скулах загуляли желваки. Я знал: перед ее внутренним взором одно лицо. Но разумеется, она мне ничего не скажет. Будет хранить где-то на задворках сознания. Подальше от посторонних.

— Нет… – отвечает блуждающе, нехотя. Я спросил то, что не следовало, и дело здесь не в девичьем смущении, коего эта женщина явно была лишена. Мыслями она уже не в этом купе, не в этом поезде, не исключено, что не в этой вселенной. – Но это пустяки. Видите ли, в моем случае винить некого. Это бремя слабого пола. Терпеть, когда больно. Молчать, когда внутри все в голос кричит. Изображать из себя сумасшедшую или глупую, когда ты таковой не являешься. Словом, делать так, как оно удобней для других.

— И, говоря о других, Вы, конечно же, имеете в виду мужчин? Причину всех Ваших несчастий? – саркастичный смешок, который мне всё же не удалось сдержать, заставил её встрепенуться. Вернее, внешне она оставалась неподвижна, но рубины в ушах, кажется, засияли еще громче, когда эти чёрные глаза мысленно вырвали мне печень. – Не слишком ли пессимистично? Не слишком ли глобально? Или Вы одна из тех, кто отводит дамам роль прекрасных мучениц?

Её смех пугал. Он разливался по купе звонким металлом, царапал стекла на окнах, шаркал о массивную дверь. Она смеялась, но не для того, чтобы сделать мне неприятно или больно. Она смеялась, чтобы этим смехом меня убить.

— Увольте. Нет, я просто считаю, что это своеобразная плата за власть, которой мы обладаем. Вернее, плата за неумение обращаться с этой властью. Сей чудной способности мы лишаемся, как только имеем неосторожность влюбиться.

— Простите, но о какой власти идёт речь? В наше-то время…

— Не во времени дело! — На долю мгновения тон её голоса взлетает до запредельного. – Время тут совершенно не при чём… — добавляет уже тише, после чего тяжело вздыхает, – жутко хочется курить. Огоньком угостите?

Её рука с зажатой в пальцах папиросой маячком мелькает перед моим носом, а затем скрывается за дверью купе. Очевидно, последний вопрос можно назвать риторическим.

Я застаю её в товарном вагоне. Пришлось оббежать почти весь поезд, прежде чем я оказался здесь, среди сваленных в кучи чемоданов. Дверь вагона, как ни странно, была открыта. Она стояла, привалившись к стене, а ветер путал ей волосы, теребил лёгкую ткань одежды. В этом моменте тоже чувствовалась особая магия.

Мои спички ей оказались не нужны. Когда обнимала меня за плечи, шёпотом призналась, что вовсе не курит.

Её пальцы судорожно сжимали рукава моего пиджака, а я целовал её в шею. Она доверчиво льнула ко мне, с томной охотой подставляя губы под жадные поцелуи. Наши сердца бились в унисон. Непростительно часто. Непозволительно громко. Мы задыхались в этих объятиях. Мы не помнили себя.

Пожалуй, самое постыдное здесь было то, как сильно я её возжелал. Даже невинные поцелуи балансировали где-то на грани разумного. Она сдерживала мои требовательные руки, дразняще и игриво, чем лишь больше распаляла меня. Я почувствовал её обжигающее дыхание у самого уха, и, должно быть, в этот момент утратил ощущение реальности.

— А как же Ваша жена?

Замешательство длилось несколько секунд. Я хлопал глазами как осёл, а она хохотала. Негромко и мерзко, но она смеялась.

Я хотел было сделать шаг назад, но цепкие женские руки не давали пошевелиться, ровно как и блуждающие по моим щекам губы.

— Вот видите, о чём я Вам говорила. Сила желания одинаково губительна для всех, но на похоть мужчины всё же более падки, – шаг, — Вы сейчас готовы предать жену, возможно, детей и домашнюю канарейку – всех во имя кратких мгновений, которые подарит Вам сомнительная страсть. – шаг, – А ведь и соблазнить Вас вовсе не трудно, потому что этой силе невозможно сопротивляться, а я умею ею пользоваться. – шаг, – А Ваша жена в это время сохраняет самообладание, улыбается всем домашним и ждёт со смирением овечки, которую привели на бойню. У неё просто нет выбора. – шаг, – Но не сомневайтесь, что она чувствует. Каждый раз чувствует и каждый раз погибает от собственного бессилия. Но не пугайтесь Вы так… Сказать честно, здесь проблема даже не в мужчинах и женщинах как таковых, в свинстве первых или наивности вторых. Проблема скорее в человеческой природе… — вместо скрипящих половиц вагона – взбиваемая ветром пустота. Я оступаюсь, беспомощно размахиваю руками, лишь в последний момент успеваю ухватиться за ржавый металлический поручень. Её изящные ладони, что несколько мгновений назад дрожали от пылкости, вдруг превращаются в когтистые лапы орлицы: она цепляется за лацканы моего пиджака, резким движением затаскивая меня обратно в поезд. Кажется, этот элемент нашего «вальса» чуть не стал для меня последним.

Она усмехается, горячим дыханием опаляя мне скулы. Снова кротость вперемежку с дикостью. Так и не скажешь, что только что намеревалась меня убить.

— Всё ещё не понимаете, о какой власти идет речь? – Её глухой шёпот едва пробивается сквозь пелену парализующего испуга. Я не мог её оттолкнуть. Да что там, я был не в состоянии даже пошевелиться. Незнакомка смерила меня презрительным взглядом, выжигая позорное клеймо прямо у меня на лбу. А затем просто исчезла. Растворилась в заставленной чужими вещами утробе вагона.

Не оказалось её и в купе. Только хирург, томно постанывая, сидел на своей койке и с недоумевающим видом оглядывался по сторонам. Помню, он хороший хирург… Не запойный. На столе смятая папироса.

Когда я добрался до дома, на часах было около полудня. Погода стояла солнечная с претензией на всемирную безмятежность. Где-то далеко собаки заходились в истерическом лае, у входа в дом соседские мальчишки с криками делили свежеиспечённые чурросы. Я вымученно улыбнулся, и это неестественное выражение оставалось на моём лице всё то время, пока я поднимался по лестнице на нужный этаж.

В дверях меня встретили дети. С писками повисли у меня на руках. Заходились в восторженных вопросах. Изабель застыла на выходе из кухни. Вьющиеся волосы аккуратно убраны назад, смуглые щёки залиты радостным румянцем. Она тщательно вытирала перепачканные в муке ладони о передник, терпеливо ожидая, когда дети получат долгожданные подарки и в тот же момент, потеряв к моей персоне всяческий интерес, убегут в комнату.

В самом деле, когда звонкие голоса стихли, Изабель подошла ко мне и бросилась на шею. Родные и любимые мной руки. Её руки. Она сбивчиво что-то шептала, зацеловывая мои губы в попытке восполнить дни, проведённые в разлуке. Я крепко обнял свою жену, мысленно старался вычеркнуть из памяти это глупое путешествие. Изабель, поддаваясь объятиям, уткнулась лицом мне в плечо. Вдруг на секунду застыла. В нашем доме с пугающей ясностью ощущалось присутствие ещё одного человека. Резкие цветочные нотки. Даже городской смрад не смыл их с моего пиджака.

Замявшись, она отошла в сторону, сказав что-то о том, что ей нужно перебрать мои вещи. Взялась за чемодан.

— Иза? Что-то не так? – Мой голос уже походил на оправдание. Она подняла глаза. Смертная тоска вперемешку с отчаянием, которую Изабель силилась придушить. Боль на дне зрачков, загнанная в клетку смирением. Осколки в очередной раз растоптанной нежности. Она слабо улыбнулась. Отрицательно покачав головой, удалилась.

То ли по привычке, то ли в силу своего характера предпочла промолчать. Безусловно, она всё поняла. Это стало очевидно, когда мы столкнулись взглядами.

И тогда…. Клянусь, именно тогда я вдруг почувствовал, что во мне что-то умерло. Возможно, я сам.

Умер.

 

0.00

Другие публикации автора

0 65

0 256

Комментариев нет

Ответить