Нет, ни в коем случае, никто и не думал возражать, и никогда не было это протестом против существующего положения вещей. Был запрет, и мы это знали, и никому не хотелось пули в живот, пока в полуподвальчике на Рыночной еще подают ржаную – три стопки за млынарку. Стоило мелькнуть в окне муниципальной машине, – и мы без лишнего шуму платили и шли по домам, в комнаты неженатые или опостылевшие бытом. Не то чтобы нельзя было пропустить стопку-другую, но поди докажи потом, что собрание не политическое, что не было здравицы или призывов, что каждый вполголоса думал о своем, глядя в стаканово дно, роняя порой опресневшую слезинку. Конечно, кто-нибудь вызывался следить за окном, это решалось молча, чаще – само собой, и если за вечер не видали ни колес, ни сапог, то утекали по одному в подворотню за площадью, в растрепанных чувствах, но осторожные.

Не было ненужных вопросов, сепулькарий был выверенной схемой. Мы уходили в закутки, не здороваясь, зная, что не пройдет и минуты – в паху приветно пробежит рука и лягут по лицу пропахшие вакштафом волосы: в какой-то момент – сигналом был вздох, иной раз озноб – нужно было расстегнуть ремень и лечь на спину – всего делов. Каждый ждал своей сепульки, чудом различая в темноте материю кожи и вязкий взгляд, каждый знал о ней чуть больше, чем она пыталась рассказать за те гроши, которые мы, сытые, оставляли у шлямки. Была тут и другая расплата – выйти потом проулком на Гродскую, идти через город, в котором не знаешь, откуда ждать пощечины, никуда не смотреть и нигде не задерживаться, а закрыв за собою дверь, сплюнуть оттого, что жизнь обескровлена и непрочна.

Всякий раз, видя в окне шаги по гравию или беззвездный резиновый саван на колесе, считая злотые, а потом ступени к двери, за которой тьма ползет по площади, всякий раз мы боялись никогда не встретиться за тем же столом, но безразлично шли до дома в улицах, раскрывающих сговоры пулей. Случалось спрашивать себя, чем будет жизнь, если однажды в полдень, идя по Рыночной, мы увидим нашу подворотню, схаркивающую кровью и дымом, с раскуроченным хребтом из шлямок. Пожалуй, жизнь стала бы той, что рисуют нам книги, – двадцатигрошовой лотереей, бесконечной нечаянностью, презирающей привычки и схемы. Тогда улицы простояли бы весь вечер пустыми, каждый думал найти себе угол, в котором, спрятавшись, легко представить, как напоследок расстегиваешь ремень и складываешь монеты у кроватной ножки.

А потом оставалось бы проверить на своем виске хваленую точность кольта.

5.00

Другие публикации автора

0 919

0 566

Комментариев нет

Ответить