Лиловые занавески в комнате Ульяны тяжелы и неподвижны. Не понятно, чем они набиты — то ли пылью, то ли тяжестью всех Улиных переживаний, которые она собирает себе внутрь так рьяно и самоотверженно, как загребает бабочек в совок любопытствующий юннат.
Уля красит ресницы синей тушью, отчего в конце дня у неё под глазами такие россыпи, будто протёрли вечернее небо на мелкой тёрке. Той же россыпью по вздёрнутому носу и бледным щекам накрошилась уйма морковных веснушек. Про то, что веснушки морковные — это она сама так придумала. А всё оттого, что уже нет сил закатывать глаза, слыша сравнение с солнцем или апельсином. Да, к тому же, её тяга к моркови в свежем виде или в примеси пирога — тема отдельная и неисчерпаемая.
«Вот ещё немного, — думается ей, — и совсем превращусь из Ули в Моркулю. Даже подумать страшно!».
Волосы у Ули цвета тёмного глиняного кашпо, как один из тех, что стоят в рядок на её подоконнике, а между ними — крошки земли и сети извилистых трещин. За растениями она следит с регулярностью, при которой выжил бы только неприхотливый кактус, но помимо него всё ещё стойко отдают честь восходу по утрам два брата — полосатых хлорофитума.
Уля вырезает снежинки из упаковочной бумаги, в которой к ней в руки однажды попала пара любопытных книг, и то и дело подтягивает вязаные носки, норовящие слететь с пяток. А всё потому, что носки эти по её мнению «чудеснейшие»: яркие, тёплые, связанные руками бабушки. А раз так, то совсем не страшно, что великоваты.
«Чудеснейшими», ко всему прочему, были два свитера — с оленем, у которого из путаных рогов вырастали листья, и с зайцем, где на месте глаз красовались две смольные бусинки, а на макушке — рождественская шапка. Эти «чудеснейшие» были покупными, с того года.
Тем же словом Уля называла редкие красивые блокноты, снег, любимые песни и кота Белочку, которого остальные члены семьи прозвали Персиком. А вот всё остальное ей казалось томным и огорчающим, прямо-таки безрадостным, ей Богу.
С чем не поспоришь, так это с тем, что перемены всегда случаются так внезапно, что диву даёшься. Это сейчас о своём «едвалинепадениискрыши» Уля рассказывает открыто и увлечённо, каждый раз подбирая разные сравнения и неизменно смеясь. То, например, скажет: «Покатилась, как мячик с горки», то «Полетела так, что моей скорости позавидовала бы бобслейная команда!» — и всё это с улыбкой шире горизонта, хотя тот случай едва ли не стоил ей жизни. Но в тот самый момент, конечно, восторга и радости было не сыскать.
Всё приключилось за неделю до Нового года. Больше всех своих «чудеснейших» Уля любила крыши и небо со звёздами и припасённым за его ночным воротником снегом. Выбиралась на крышу она редко, но каждый раз смаковала её вкус, как гурман, боясь, как бы не растратить своё восхищение.
Город сверху такой маленький, будто съёжился на ладошке у великана. Люди внизу — почти одноцветные пятнышки, утеплённые пуховиками кружки´. Можно вытянуть палец и закрыть им окно дома напротив или человека, что стоит на светофоре, да и сам светофор, конечно, тоже можно. С крыши можно всё.
Ветер в тот день дул прямо в уши и шею, будто нарочито искал лазейки в шарфе и слабо натянутой шапке. Находил, дул обильнее, обдавал свежестью, словно только что съел упаковку мятного «Холодка». Уля чувствовала лёгкий озноб и как кончик её носа всё больше походит на спелую вишню.
Звёзды не появлялись, зато снег шёл обильно и укладывал крышу слой за слоем, а закрутившись с ветром, даже хлестал снежинки в лицо.
Уля забралась наверх, чтобы поразмышлять обо всём, что её тревожит, и, будучи увлечённой этими мыслями, совсем не заметила, как безобидный ветер разбегался сильнее и становился метелью. На коньке крыши и так едва усидишь, дай Бог устоишь и без помощи магии не походишь. А тут началось такое, что Уля, заметив чудачества погоды, внезапно встрепенулась и поспешно начала отползать к месту, что вело в безопасный подъезд родного дома. Только вот так спешила и нервничала, что сама не поняла, как соскользнула и с криком полетела вниз, да ещё и так быстро, что шансы зацепиться за какой-нибудь выступ уменьшались по мере увеличения её скорости.
Дикий свист в ушах, а внутри всё съёжилось и замерло ещё в тот короткий миг, когда Уля неудачно поставила ногу и поняла, что сомнений нет — срывается вниз. Никакой там картинки, вроде всей жизни перед глазами, не промелькнуло. В голове было пусто и лишь гулким эхом, будто издалека, отдавалось её «Ааааа!».
Скользит, скользит, скользит и, щуря глаза, слетает с крыши.
Сплину и не снилось, как в ту секунду остановилось сердце Ульяны, что мгновение назад было у неё везде — в груди, животе, пальцах и голове.
Остановилось… и снова пошло.

Всё, что рассказывает Уля всем своим знакомым сейчас — это уже со слов спасателей и соседей. Как она зацепилась пуховиком о какую-то выступающую железку, что оказалась на удивление прочной, как много народу собралось на улице и как быстро и по-саперски безошибочно действовали те, кто спас ей жизнь.
Сейчас в комнате у Ули кроме кактуса и двух хлорофитумов поселились тёмно-зелёный каланхоэ и два небольших фикуса. Она их теперь не только поливает в срок, так ещё и разговаривает с ними, как с почтенными собеседниками. Историю об её «едвалинепадениискрыши» они слышали не меньше десяти раз, а то, как она их сильно любит, дважды за день. Та же «участь» постигла и её родных, что шутят, мол, свалилась нам с крыши совсем другая Уля.
Да что тут говорить — занавески и те стали на порядок легче. Видно и у них что-то «отлегло», ровно как в голове у Ули, которая теперь и думать не смеет о проблемах. «Какие проблемы, если всё вокруг «чудеснейшее», — то и дело повторяет она. — А там пусть хоть «Моркулей» зовут. Я только рада буду. Главное ведь… — в этот момент она делает паузу и сияет своей улыбкой, что шире горизонта, — главное ведь, что живая».

5.00

Другие публикации автора

0 291

0 256

Комментариев нет

Ответить