В утренней тишине парка Аутгарден кричал ребенок, а мать успокаивала его на немецком. Я шла по дорожкам, лениво отбрасывая кончиком ботинка камешки, и смотрела на бледные деревья и выцветший камень венских домов. Наверное, меня можно было принять за типичную студентку, прогуливавшую лекции. В некотором смысле, так и было: мне представилась далекая Москва, снег, со свистом летящий в лицо, наш университет, мои однокурсники… Сейчас все это казалось нереальным. В мире ничего не существовало, кроме по-зимнему строгой Вены, кричащих на немецком детей и черных деревьев, акварельно-прозрачных и застывших в утренней дымке точно призраки.

Венсан проходил Эразмус в Вене и жил рядом с парком — но вот с каким? Я забыла спросить его об этом — а теперь уже было поздно: мертвые не разговаривают. Возможно, он жил прямо здесь, за углом, в белоснежной венской квартире, вроде моей — кто знает? Расставание подобно болезни. Боль потери приходит приступами, часто внезапно и непредсказуемо. Венсан стал моей самой сильной любовью.

Птица полетела надо мной. Я почувствовала, как дрожат колени — и как воспоминания о Венсане обступают меня со всех сторон. Мои призраки, мои надежды и все, чего нам не было суждено разделить: маленький домик в его родном городе Евроне, прогулки по берегам Луары и сын, а, возможно, даже два или три. Хотя в глубине души я знала: мы никогда не смогли бы сделать друг друга счастливыми. Он ненавидел людей. Его счастьем были книги. Он читал с невероятной скоростью и цитировал мемуары деятелей французской революции по памяти, целыми страницами, захлебываясь от странного восторга и упоения от ощущения единства с теми, кто уже истлел под землей. Удивительно: при такой сверхъестественной эрудиции Венсан оказался совершенно лишен эмпатии. Это свойство проявлялось даже в мелочах: если он готовил кофе, то никогда не делал его на двоих.

Я поднялась и медленно пошла обратно. Какое-то время я жила в хостеле, на одной из конечных станций футуристически холодного венского метро. Потом в Вене нашлись друзья друзей — и мне позволили жить в их квартире, крохотной студии под самой крышей, заставленной орхидеями всех мыслимых и немыслимых оттенков розового. В Албании я потратила почти все свои карманные деньги: из еды я располагала хозяйской пачкой хлопьев и довольно внушительным пакетом с шоколадками. Я старалась растягивать еду, поэтому при очередном приступе голода шла гулять в парк. Обычно меня принимали за немку и пытались говорить со мной по-немецки — видимо, тому виной немецкие корни моей матери. Но я не знала немецкого. А на французском — и, тем более, русском — здесь никто не разговаривал.

Как сказал один из любимых писателей-фантастов Венсана: «Реальность — это то, что не исчезает, когда вы прекращаете в нее верить». Венсан теперь покоился на дне Скадарского озера. А его смерть, вернее, его убийство, стало моей реальностью, которая упорно не желала испаряться из памяти и снов. Почти каждую ночь я просыпалась от кошмаров: я вновь переносилась в Албанию и вновь видела, как тело Венсана погружается в ледяной мрак озерной воды…

0.00

Комментариев нет

Ответить